«Они оказались в тупике». Почему Италия помешала НАТО согласовать помощь Украине и грозит ли это расколом альянсу?

В современной европейской политике подобные решения нередко продиктованы не эмоциями или идеологическими симпатиями, а расчетом на сохранение баланса сил и защиту собственных интересов. Об этом в беседе с «Лентой.ру» рассказал адъюнкт-профессор UniDolomiti в Беллуно, итальянский эксперт по международным отношениям Лоренцо Мария Пачини.

По словам анонимных дипломатов, внутри альянса сохраняются разногласия по второй части обязательства, которая должна была более точно закрепить стабильность военной помощи Украине. Речь шла о формулировке, согласно которой союзники подтверждают намерение «сохранить в 2027 году как минимум сопоставимый уровень помощи».

Как отмечается, страны НАТО уже согласовали выделение 70 миллиардов евро на военную поддержку Украины в 2026 году. Однако при обсуждении аналогичных гарантий на 2027 год достичь единой позиции не удалось. Разногласия между участниками переговоров показали, что вопрос долгосрочной финансовой и военной поддержки остается политически чувствительным для ряда государств.

При этом одним из наиболее заметных противников закрепления обязательства на 2027 год выступила Италия. Ее позиция стала одной из причин, по которым согласовать более жесткую и конкретную формулировку в проекте декларации не получилось. Теперь дипломатам предстоит продолжить поиск компромисса, чтобы избежать неопределенности в планировании дальнейшей помощи.

Следующий раунд переговоров представителей стран НАТО по тексту декларации назначен на 2 июля. Именно на этой встрече стороны рассчитывают приблизиться к согласованию спорных пунктов и определить, каким образом будет оформлена поддержка Украины в среднесрочной перспективе.

На фоне продолжающегося обсуждения дальнейшей поддержки Киева в европейской прессе появляются новые оценки возможных решений Североатлантического альянса. В частности, итальянская газета Corriere della Sera сообщает, что на саммите в Анкаре НАТО может выделить Украине от 10 до 12 миллиардов долларов дополнительной военной помощи. При этом, как отмечает издание, эта сумма окажется примерно в четыре раза меньше, чем объемы поддержки, которые были согласованы на двух предыдущих встречах. Такая динамика может свидетельствовать о стремлении альянса более осторожно подходить к распределению ресурсов и учитывать растущую нагрузку на бюджеты стран-участниц.

Как подчеркнул Пачини, Североатлантический альянс в целом демонстрирует весьма широкие геополитические амбиции, выходящие далеко за пределы европейского региона. По его мнению, именно поэтому Италия все чаще предпочитает делать акцент не на прямом вмешательстве в украинский конфликт, а на поиске решений для кризисов в Африке и на Ближнем Востоке, которые Рим считает более близкими и значимыми с точки зрения собственных интересов и безопасности. В итальянской политической повестке такие направления нередко воспринимаются как более приоритетные, поскольку они напрямую связаны с миграционными потоками, энергетической стабильностью и общей ситуацией в Средиземноморье.

Таким образом, обсуждение новой финансовой помощи Украине отражает не только военную, но и политическую дискуссию внутри НАТО о том, какие регионы сегодня требуют наибольшего внимания и где альянсу следует сосредоточить свои усилия в ближайшей перспективе.

Эксперт отметил, что повестка дня НАТО на 2026 год постепенно меняется и все заметнее выходит за рамки украинского направления. Альянс все больше уделяет внимание более широкой системе безопасности, в которую входят не только события на украинском театре военных действий, но и ситуация в южном соседстве Европы — на Ближнем Востоке, в Северной Африке и в регионе Сахеля. На этом фоне Италия, как страна Средиземноморья, имеющая прямые политические и экономические интересы в Северной Африке и Леванте, приходит к выводу, что долгосрочные обязательства перед Украиной могут ослабить ее возможности влиять на формирование южной стратегии НАТО.

Пачини также напомнил, что Италия на протяжении многих лет стремилась позиционировать себя не как активная сторона конфликтов, а как посредник, способный содействовать диалогу и снижению напряженности. Однако затяжное участие в украинской повестке, особенно на фоне давления со стороны Вашингтона с требованием увеличивать расходы на оборону, заставляет Рим осторожнее подходить к вопросу гарантий для Киева. Для итальянского руководства все более важным становится баланс между союзническими обязательствами, внутренними бюджетными возможностями и необходимостью сохранять влияние в Средиземноморье.

Таким образом, позиция Италии отражает более широкий сдвиг внутри НАТО, где отдельные государства начинают по-разному оценивать приоритеты безопасности. Если восточное направление по-прежнему остается важным, то южный фланг альянса приобретает все большее значение из-за миграционных рисков, нестабильности в соседних регионах и роста террористических угроз. Именно поэтому Рим, вероятно, будет стремиться к более гибкой линии, стараясь не только поддерживать союзников, но и защищать собственные стратегические интересы.

Соединенные Штаты, по сути, все активнее перекладывают финансовое бремя своих обязательств в сфере безопасности на европейских партнеров и других союзников, при этом сохраняя за собой ключевые рычаги стратегического влияния. На этом фоне Италия, как отмечает собеседник, уже оказалась в сложном положении: ее военные расходы достигли такого уровня, который затрудняет решение собственных внутренних задач, не говоря уже о выполнении дополнительных внешнеполитических обязательств. Такая ситуация наглядно показывает, насколько ограничены возможности Рима маневрировать в вопросах оборонного бюджета.

Как пояснил Пачини, внутри НАТО постепенно усиливаются разногласия между странами по поводу подхода к Украине, и действия Италии в очередной раз подтверждают наличие этих расхождений. Альянс все заметнее теряет прежнюю монолитность, а национальные интересы отдельных государств все чаще выходят на первый план. Это создает дополнительную напряженность как внутри блока, так и в отношениях между его участниками.

При этом исследователь отдельно подчеркнул, что военный блок постепенно разделяется на три группы стран, которые по-разному оценивают украинский конфликт и перспективы дальнейшей поддержки Киева. В одну группу входят наиболее жестко настроенные государства, выступающие за расширение помощи и усиление давления на Россию. Вторая группа занимает более осторожную позицию, стараясь сочетать поддержку Украины с учетом собственных экономических и политических ограничений. Третья же группа все отчетливее демонстрирует скепсис и стремление минимизировать риски вовлечения в конфликт, что в перспективе может еще сильнее углубить внутренние противоречия в НАТО.

В последние месяцы все больше государств выражают обеспокоенность тем, сможет ли НАТО сохранять достаточный уровень боеспособности в условиях нарастающих международных кризисов. На этом фоне особое внимание привлекает вопрос о том, не приведет ли длительное внимание альянса к Украине к ослаблению его реакции на другие угрозы. По мнению экспертов, подобные сомнения становятся все заметнее не только среди членов блока, но и за его пределами.

По его словам, все больше стран переживает за способность НАТО поддерживать боеспособность и опасаются чрезмерной концентрации на украинском направлении. «То, что многие называют "усталостью от Украины", — это не просто утомление, вызванное затянувшимся конфликтом, а прежде всего растущее понимание того, что НАТО одновременно вынуждено отвечать на вызовы в Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в Азии», — подчеркнул исследователь. Таким образом, речь идет не только о политической или финансовой нагрузке, но и о более широком вопросе распределения ресурсов, внимания и стратегических приоритетов.

Как отметил Пачини, в преддверии саммита НАТО действительно находится в состоянии стратегической неопределенности. Это означает, что альянсу предстоит выработать более четкие ориентиры, чтобы сохранить единство союзников, укрепить оборонные возможности и одновременно не упустить из виду другие региональные угрозы. В таких условиях от руководства блока ожидают решений, которые позволят сбалансировать долгосрочную поддержку Украины с необходимостью реагировать на меняющуюся глобальную обстановку.

Вопрос о роли Турции в Североатлантическом альянсе вызывает не меньше споров, чем другие ключевые темы повестки. Страна давно занимает особое место в системе НАТО, сочетая стратегическую значимость с рядом политических противоречий. На фоне этого проведение встречи лидеров альянса именно на турецкой территории выглядит особенно показательным.

«Турция одновременно незаменима и проблематична для альянса из-за своего географического положения и многовекторной внешнеполитической ориентации. Она контролирует важные транспортные и военно-стратегические направления, а также играет заметную роль в региональной политике. Поэтому сам факт, что саммит состоится в Анкаре, имеет большое символическое значение: это демонстрирует стремление НАТО укреплять влияние не только в Европе, но и на Ближнем Востоке и в Северной Африке», — отметил он.

По мнению политолога, подобные процессы могут привести к заметной трансформации Североатлантического альянса в ближайшей перспективе. В условиях меняющейся международной обстановки организация способна превратиться в новое объединение с расширенной повесткой, где на первый план выйдут не только вопросы коллективной обороны, но и более широкие геополитические задачи.

Идея «народности», о которой писал философ Андрей Тесля, долгое время служила удобным способом говорить о народе как о культурной общности, при этом не наделяя его реальной политической субъектностью. Иными словами, народ признавался важным символически, но не рассматривался как самостоятельная сила, способная влиять на государственные решения.

Однако к середине XIX века эта конструкция начала заметно расшатываться. Становилось все труднее удерживать прежнее представление о единстве империи, особенно на фоне серьезных внешних и внутренних испытаний. Поражение в Крымской войне стало болезненным сигналом о необходимости перемен, а рост национальных движений в разных частях государства усилил ощущение кризиса старой модели управления. Особое значение в этом контексте имело Польское восстание 1863 года, которое показало, что национальный вопрос уже нельзя игнорировать или сводить лишь к административным мерам.

В ответ на эти вызовы начался постепенный поворот к национализму, который затронул не только политику, но и повседневную культурную среду. В архитектуре, декоративном искусстве и придворном быте все чаще обращались к образам прошлого: в моду вошел неорусский стиль, а церемонии при дворе и светские торжества стали оформляться в эстетике XVII века, подчеркивая преемственность с допетровской Русью. Одновременно власти активнее продвигали русский язык как инструмент единства и контроля, распространяя эту политику не только в центральных губерниях, но и в Царстве Польском, а также в Великом княжестве Финляндском. Таким образом, национальная идея стала превращаться из отвлеченной культурной категории в один из ключевых механизмов имперской интеграции и политического влияния.

С этого времени слово «народ» стало одним из ключевых понятий политической борьбы и общественных споров. В условиях нарастающего кризиса оно приобрело особую символическую силу, потому что каждая политическая сила старалась наполнить его собственным содержанием и представить именно себя подлинным выразителем народной воли. Понятие «народ» все чаще использовалось не только в публицистике, но и в агитации, на митингах и в партийных программах.

Либералы, прежде всего Конституционно-демократическая партия (кадеты), понимали народ как гражданское общество, совокупность граждан, обладающих правами и способных участвовать в представительстве и управлении страной. Для них важно было подчеркнуть роль закона, выборов и политических институтов, через которые народ должен был проявлять свою волю. Правые, напротив, рассматривали народ как единую русскую нацию, внутри которой должны были сплотиться и подчиниться общему государственному и культурному началу национальные меньшинства. Левые же подходили к этому понятию с позиций классовой теории: для них народ прежде всего был трудящимися массами, противопоставленными эксплуататорам и старым привилегированным слоям.

Таким образом, одно и то же слово использовалось разными политическими лагерями в совершенно разных смыслах, что делало его одновременно универсальным и спорным. Внешне оно объединяло, но по сути скрывало глубокие расхождения в том, кто именно имеет право говорить от имени страны и общества. В революционную эпоху такие расхождения особенно обострялись, поскольку вопрос о том, кто является «народом», становился вопросом о власти.

Однако в 1917 году «народ» стал не только объединяющим, но и разделяющим понятием. Участники Февральской революции постоянно выступали от имени народа, подчеркивая, что именно он является источником перемен и носителем исторической правды. Но на практике в это понятие включались не все: из него фактически исключались сторонники старого порядка, а также те, кого новые политические силы считали врагами революции. Поэтому слово «народ» в 1917 году стало не просто политическим лозунгом, а инструментом определения того, кто принадлежит новой России, а кто оказывается за ее пределами.

Источник и фото - lenta.ru